«Уже вторая детская книга Игоря Стрелкова готовится в московском издательстве «Переход». Она является стилевым продолжением первой».
Из СМИ
Вроде как уже все проговорено и договорено. Но хочется написать грустную притчу или сказку, имеющую лишь некоторые черты сходства с реальными событиями. Например, о том, как некая торгашеская цивилизация, цивилизация с элементами рабовладения, в которой точно известно, через сколько миллиардов лет погаснет солнце, - так вот, она в какой-то странный момент вдруг создала героя. Вы не подумайте, тут нет никакого «оранжизма», нет, цивилизация (система), она же больше России, больше СССР, больше Америки. Она вгрызается в прошлое, и туда вливают колбы со светло-розовыми жидкостями, фиолетово-зелеными растворами, расцвечивая его в положенные цвета; она претендует на будущее, но не футуристична, она хочет, чтобы прошлое стало настоящим, будущее стало настоящим, чтобы все стало только настоящим, потому что она не должна иметь дело с мечтаниями или памятью, она здесь и сейчас, сегодня и навечно, пока на небе движется солнце, пока ночь обволакивает клены за окном – она на самом деле и навсегда; она ограничена, но претендует на то, чтобы быть безмерной, чтобы метр, который мог бы ее измерить – в прошлом или будущем - был утерян навсегда. Цивилизация приникает к земле, губами приникает к земле, она пьет черную жидкость, а потом вливает ее в саранчу и стрекоз, механическую саранчу и механических стрекоз, она торгует веселящим газом; а киты выбрасываются на берег, возможно, они несут тревожные вести, потаенные переговоры, подслушанные ими у телефонных кабелей на дне океана, но их никто не понимает, не слушает, девочки в бикини пытаются спихнуть их обратно, бедных китов, умирающих на белых песчаных пляжах.
И вот – еще раз - цивилизация порождает (или отторгает, выбрасывает из своей плоти) героя. Собственно, это ошибка, она происходит в момент системного сбоя, когда компьютеры зависают, питание отключено, все светофоры мигают желтым. Она порождает героя. Не охраняющего или расхищающего собственность (менты и бандиты), не решалу и терпелу (чиновники и оппозиция), не КГБ и БГК (бравого генерала кавказского), а именно героя. Воина, поэта и героя. Он появляется в результате соития разнородных сил, борьбы овеществленных масс, в палате мер и весов, падает с разбившейся чашки весов, он – Гиркин, он ведь должен быть плоть от плоти этой цивилизации, гирькой или грузиком, приходом или расходом, золотым запасом или пачкой макулатуры. Но нет, он становится иным: словно инок, подобно народовольцу, сродни большевику, он меняет имя, преобразует себя – теперь он Стрелков; он целится в неведомое, идет темными нехожеными болотами, вокруг мерцают огоньки спящих шоссе, мимо проходят мертвецы, еще живые мертвецы, которых убьют позднее – он провидит их судьбу, прозревает за голубыми глазами пустые дыры глазниц. Стрелков уходит максимально далеко – в некую степную Гиперборею, ему служат единороги и кентавры, вокруг него кипят пузыри земли, преобразуясь в людей, сделанных из почвы и камуфляжа, из земной соли и сути. За защитой (захватом) национальной территорий он, как некогда Эрнст Юнгер, чувствует ностальгию по более напряженной и цельной форме жизни; подобно д’Аннунцио в Фиуме, он хочет, оперевшись на городок, поднять всю страну; и вот начинается война, современная война – худшая и печальнейшая форма для воплощения высоких замыслов.
Он – сначала шутка и прикол, новостной повод и бегущая строка внизу экрана, он создает немыслимую, натянутую как струна, вибрирующую дистанцию – между сегодня (которое вечно) и завтра (которого не должно быть), между данностью и возможностью, между рынком и новой реальностью, пропитанной запахом травы и железа, разбавленной текучими полосками облаков. Он предлагает этой огромной рыбине – цивилизации или, точнее, тому, кто внутри нее - Ионе, он предлагает торговому каравану или верблюдам, которые бредут в нем – он предлагает всем пройти через игольное ушко Славянска, продернуться через ушко Славянска, расточить имение и пройти через ушко Славянска, подобно евангельскому богачу, словно верблюду – через ушко кощеевой иглы-смерти. Он сидит там, в этом Славянске, самой западной точке привидевшегося русского мира, сражается и взывает, зовет на помощь всех: императорскую гвардию, красную кавалерию, десантные бригады. Система опешила, цивилизация в растерянности, где-то в глубине ее, в сердцевине ее бьется детское сердце, смотрят ясные глаза, и маленькая душа-христианка шепчет: «может, попробуем, поможем, пожертвуем?» А в эфире стучит и бьется морзянка: точка-тире, «отчаиваться не надо…», и в темном полузатопленном отсеке рыбы-субмарины капитан Колесников запускает двигатели.
Моторы ревут. Танки движутся к границе, ветер треплет их флаги, весна, весна в самом разгаре. Но рынок берет свое, он не теряет времени, и вот появляются плакаты и билборды, «300 спартанцев», «12 негритят», «28 бакинских комиссаров» - система делает из Стрелкова бренд, он теперь элемент рекламы, часть пропаганды, он должен, даже обязан скончаться на острие этой кощеевой иглы, упрочив и закалив ее своей кровью, кровью кентавров и единорогов; голос души уже не слышен, он истончается, напоминает шепоток полуденного ветра. Танки отходят, теряются в расцветающих каштанах, превращаются в грузовики и телеги. Все встает на рыночные рельсы, вместо армии с развернутыми знаменами появляется омерзительный торгашеский «военторг», решалы и терпелы под огнем делят власть и имущество. А на границе уже примостились сантехники: они крутят гаечными ключами, регулируя сливы, отливы, переливы, проливы и просачивания. Максимально растягивая то, что надо было делать быстро или не делать вовсе.
Цивилизация волнуется, требует героя обратно, она затягивает его, снижая орбиту, сокращая дистанцию. Как падающий метеорит, Стрелков приближается к ней, сначала в Донецк и носится там по кругу, уворачиваясь от мумии с сачком, но не может одолеть притяжение; он ослаб, притих, он падает все ниже и глубже, обратно, в палату мер и весов, в квартиру с желтоватыми обоями. Его новое имя остается в Славянске, похороненное под артиллерийским обстрелом. Теперь он снова Гиркин, подброшенный (подбросившийся) на те или иные весы. Но есть память о Стрелкове – имени (даже теле) великана, распростертом в степях, огромном, больше города, где он принял бой. Его оплакивают единороги и кентавры, над ним трубят в горны поздние осенние звезды, и скоро на волнистые волосы и тонкий нос опустится первый снег. Но как знать, вдруг в белом сугробе (в мерзлых донецких степях или заснеженных полях России) появится маленькая дырочка и из нее поднимется легкий, почти неуловимый пар живого дыхания?
Но это ведь просто сказка.
