В памяти на долгое время остаётся самое яркое – чаще всего, то, что оставляет болезненную метку на сердце. Если это событие оказало сильное воздействие на сознание, человек может жить с ним до конца своих дней. В иные дни мозг живет своей, независимой жизнью. Бывает, человек страдает от поступков, совершенных в далеком прошлом, когда он был подростком, и истекшие с того времени годы только слегка ослабили стресс, пережитый в те дни. Примечательно, что проступок может быть мелким, малозначительным, для миллионов людей не заслуживающим внимания. Но, увы, далеко не для всех. Есть люди, в жизни которых именно такая мелочь становится камнем преткновения – они всё время возвращаются в те дни, когда совершили этот, по их мнению, непростительный грех, корят себя, винят, просят у кого-то прощения, по-настоящему страдают, просыпаются ночью, когда видят это во сне, и потом долго ворочаются в постели, делая над собой усилия, чтобы забыться и заснуть. Один мой приятель рассказал такой случай. В детстве он украл у родного дядьки зажигалку (в те годы они были редкостью и служили атрибутом престижа) и спрятал её в кармане рубашки своего брата, сложенной в самом низу чемодана, где хранились их вещи. Казалось бы, мелочь, но дядька был довольно вздорным, болтливым и скандальным человеком. Он потребовал, чтобы взрослые порылись в одежде и вещах мальчиков, зажигалку сразу нашли, все шишки полетели на голову старшего брата.
Я видел, рассказывал приятель, как страдал брат, он скрипел зубами, огрызался, утверждал, что не в чем не виноват. Я при этом хранил молчание, продолжал рассказчик, и, что интересно, мне и в голову не приходило, что надо бы честно всем сказать, что кражу совершил я, что за братом нет никакой вины. Подчеркиваю, у меня не было и мысли повиниться, снять с родного человека пятно позора: пусть ругают меня, пусть взрослые с укором смотрят в мои глаза, пусть брат сочувствует мне: мол, всякое бывает, плюнь и забудь. Более того, в глубине души я был даже доволен, что всё повернулось именно так, что я остался чист и честен, а брат заляпан грязью за кражу, которую не совершал. В те дни брат прятался в саду, в шалаше деда, ему было стыдно появляться на люди. Сердобольные тетки посылали меня к нему с едой. Он ел, не поднимая красных от выплаканных слез глаз, и раз за разом спрашивал:
- Но кто, кто мог мне её подбросить?
- Я не знаю, – отвечал я.
- Может быть, тётя Фрося? Говорят, она не любит нашу мать. Тоже была влюблена в папу и хотела выскочить за него замуж.
- Может, она, – поддакивал я.
- Она! Не зря в последнее время днюет и ночует у нас. Не смогла отомстить маме, решила на детях отыграться. Сучка.
Представьте, я ему даже не сочувствовал! Я был тогда идеальным олицетворением наглости и лжи. Возвращаясь домой, я разыгрывал воспитанного, умного, хорошего мальчика, всем своим поведением подчеркивая разницу между братом и мной. Я возвышался в глазах теток и дядек, не понимая, что тем самым я добивал брата, который и без того страдал, как собака, изгнанная со двора хозяином.
Случай этот был через несколько дней забыт, мы уехали из деревни в город, где брат получил еще взбучку от родителей. Спустя еще две-три недели никто о случившемся уже не говорил. Брат проглотил обиду, мы продолжали играть, ходить в школу, словом, мир в семье был восстановлен, и наши родители стали ругать уже не старшего сына, а вздорного дядьку, который устроил шум из-за такой мелочи.
Прошло несколько лет. Случай с кражей, повторяю, всеми был крепко забыт. Всеми, но не мной. В моей душе стали происходить удивительные метаморфозы: время от времени я вспоминал этот случай с чувством сначала легкого, а позднее всё более сильного стыда. Частенько меня охватывала грусть («тоска предателя»), когда я смотрел на брата, рассказывавшего что-нибудь забавное из школьной жизни, и притворно смеялся. Однажды, когда я забыл, в каком месте мне надо засмеяться или хотя бы улыбнуться, он внимательно на меня посмотрел:
- Что с тобой? – спросил он. – Тебе плохо. У тебя бледное лицо.
Меня и вправду мучила совесть, но, вероятно, не настолько, чтобы вынудить раскрыть тайну, известную мне одному. Собственно, моё преимущество (не знаю, насколько уместно здесь это слово) было только в этом, и я пользовался им как хотел, но легче мне не становилось. Я по-прежнему остро переживал, но что-то внутри удерживало меня от признания. Когда он уехал служить в армию, мне стало немного легче. Боль медленно уходила. Разница по времени между сеансами, когда я возвращался к эпизоду с кражей, становилась больше: сначала месяц, потом два, позже до полугодия. Наконец, почти через 20 лет после того случая, я решил всё ему рассказать.
- А ты помнишь про зажигалку, которую тебе подложили в деревне?
- Помню. Тетя Фрося, кажется?
- Тётя Фрося здесь не причем?
- Что?
- Зажигалку украл я.
Лицо брата посерело, зрачки глаз покрылись прозрачным металлом. Я услышал, как хрустнули пальцы, сжимаясь в кулак.
- Почему ты не рассказал об этом раньше?
- Не знаю. Мне трудно судить, почему я вел себя тогда по-свински. Мне было 10 лет. Прости меня, если сможешь.
Он еще раз с укором посмотрел на меня, встал и вышел из дома.
Через несколько лет он уехал на Север, завел семью, стал большим начальником. Примерно раз в месяц, писал письма матери, но не в одном из них не спрашивал обо мне.
----
