Что означает «искусствоведение»? Многие думают, что это не профессия, а абстрактное любование прекрасным. Чтобы узнать, чем конкретно занимается искусствовед, мы поговорили с одним из ведущих преподавателей программы «История искусств», кандидатом искусствоведения Виталием Егоровичем Сусленковым . Наука, путешествия, экскурсии, выставки и открытие смысла искусства через христианства в интервью ниже:
— Виталий Егорович, добрый день! Мы хотим понять, чем занимается искусствовед, потому что кажется, что многие плохо себе это представляют. Что вы за последний год делали как профессионал-искусствовед?
— Есть проекты, которые длятся годами и, может быть, даже всю жизнь. Но при этом постоянно делаешь какие-то небольшие вещи. За последний год так сразу и не припомнишь всего... Например, сейчас (на момент интервью) в Москве, в Музее Андрея Рублева, пройдет выставка, посвященная античным философам и поэтам, которых изображали в древнерусском искусстве. Для каталога этой выставки я писал текст про иконографию, про то, как складывалась эта концепция, как «еллинские мудрецы» (дохристианские поэты, философы, историки, вымышленные фигуры) попали в пространство христианской церкви — на фрески, на иконы, какая у этого сюжета предыстория, где его начало, как он развивался.
— А еще какие-то выставки у вас планируются? Насколько это большая часть работы?
— Я не организатор выставок и не музейный работник. Я просто приглашенный эксперт, который знает этот материал и, соответственно, его описывает, представляет для посетителей целостным и помещенным в контекст.
— Чем еще, кроме каталогов, вы занимаетесь?
— Если идти по той же теме «эллинских мудрецов» — это в основном научные статьи, доклады на конференциях и иногда лекции. Ведь как я пришел к этому каталогу? Дело в том, что недавно исследователи нашли икону святого Солона. Святой Дий (Зевс), святой Вергилий уже были, теперь нашли святого Солона. А я, так получилось, размышляю над этой темой очень давно. Еще моя курсовая работа второго курса по древнерусскому искусству была посвящена этим мудрецам на фресках Благовещенского собора в Московском кремле. Но с того времени я 30 лет занимался главным образом римским портретом и позднеантичной мозаикой. И в этом контексте проблема с эллинскими мудрецами, языческими философами превращается в серьезный сюжет, требующий глубокого осмысления.
— Почему вам это важно?
— В христианском мире, латинском и византийском, есть сотни художественных ансамблей, где большими группами встречаются эти мудрецы. Это Платоны, Гомеры, Фукидиды, Зеноны, Диогены, Сивиллы, Аристотели. У этих композиций был источник. Я усматриваю его в античной традиции и в культе философов, потому что философов чтили. Чтили их портреты, могилы, им посвящали алтари. И я сейчас пишу о культе философов, то есть о сопутствующих ему изображениях: мозаичных и фресковых ансамблях до V века нашей эры. Примерно в это же время эти изображения попадают в христианское пространство. Стадиально — по типу искусства — это, конечно, еще античность, а по содержанию — эта эпоха уже христианская.
И возникают вопросы: почему эти сюжеты вошли в христианский контекст? Каким образом происходила их трансформация из языческих персон в фигуры, важные для христиан, то есть фактически христиан до христианства? И вокруг этого же сюжета у меня, например, сейчас в работе статья, посвященная языческим персонификациям, которые встречаются и на полах домов, и на полах церквей. Это всяческие «Великодушие», «Спасение», «божественное основание», «божественное украшение мира» — такие персонификации с IV столетия встречаются.
C курсовой второго курса прошло 30 лет, и я вернулся к эллинским мудрецам уже на новом, надеюсь, уровне понимания. За это время кто-то из студентов у меня написал дипломные работы на эту тему и я сам постоянно ее касался в разных аспектах. Теперь какие-то вещи могу подытожить. Так, в начале лета у меня будет цикл лекций в Университете в Ярославле, который будет посвящен восприятию античного наследия на Руси.
— Удивительно, как такое многообразие тем и эпох складываются в нечто общее! Вы идете по какому-то плану, у вас есть определенная цель?
— Нет, что из этого получится, совершенно непонятно. Конечно, всё, чем занимаешься, всю жизнь складывается в какой-то сюжет. Но еще очень много всего нужно отработать, столько вопросов разных... Кажется, когда-нибудь книжка может получиться — почему же нет? Но я не планирую этого ни в этом году, ни в следующем.
— То есть вы идете по какому-то внутреннему чувству, а не по плану?
— Да, это внутренняя схема самого сюжета, которым ты занимаешься. И он всё больше и больше задает тебе вопросов. Это сочетание его конструкции и моей внутренней конструкции. Всё это я делаю для себя и своих взаимоотношений с кругом проблем и тем, к которым я прилепился.
— А насколько значимо в научной работе взаимодействие с оригиналами? Вы много смотрите произведения искусства вживую?
— Беспрерывно. Смотреть вживую принципиально важно. И это не только часть научной работы, но и образ жизни.
Конечно, я обстоятельно фотографию и что-то потом выясняю по фотографиям. Но фотографии без живого осмотра — это совсем не то ощущение. Я смотрю, как сделаны некоторые куски мозаики. Мне нужно увидеть технические детали, которые на расстоянии от мозаики не узнаешь. Это как детектив. Произошло какое-то событие. И теперь, оглядываясь в прошлое, в недомолвках, во взглядах, в действиях вы начинаете угадывать предысторию, которая привела к этому событию.
— Вы сказали, что смотреть искусство — это не только часть научной работы, но и образ жизни. Что вы имели в виду?
— Речь, конечно, идет о путешествиях. Это очень большая часть моей практики. Я одновременно показываю что-то людям, которые со мной путешествуют, и сам больше и глубже погружаюсь в самый разнообразный материал.
— А какие бывают путешествия с экскурсиями?
— Я провел очень много экскурсий по Москве. Некоторые краеведческого характера, некоторые общего характера — об эпохах и культурах, отразившихся в архитектуре Москвы. Были экскурсии, посвященные частным музеям Москвы XIX века, классическим гимназиям, творчеству отдельных мастеров, разным архитектурным стилям и так далее.
Помимо этого, я не раз возил экскурсии в Петербург, бывали и другие города, конечно. Главное — найти, разработать, натолкнуться на какой-то сюжет, интересный мне и людям.
— Как часто вы водите такие экскурсии?
В этом году немного. Около тридцати. Я когда-то вел список: где-то 150 тем уже было. Но это всё без заграничных поездок.
— Расскажите, пожалуйста, где вам удалось побывать?
— В этом году я был в Тунисе, Марокко, Египте, Ливане, Сирии, Индии, трижды в разных регионах Турции.
В Тунисе, Египте, Ираке, Сирии, Ливане я исследую Древний мир. Турецкий мир я каждый год смотрю с большой группой людей, готовых к экспедициям: смотрим от глубокой древности, от Востока до Рима, и византийской, и мусульманской традиций. Из Константинополя я вот только что вернулся. Был, конечно, в Армении, там мы каждый год бываем. Это драгоценный сюжет и для древней, и для христианской традиции. Точно так же я досматриваю еще Индию: раз в год или в два мы проходим тотально какой-то регион. Италию. Ближний Восток.
Мне интересны эти цивилизационные центры. Фактически я посмотрел весь исламский мир, весь буддистской мир, индуистский мир. Мне очень дорога персидская традиция. Я пытаюсь понять, что такое каждая такая цивилизация, в чем ее самобытность, принципиальный вклад в мировую культуру.
Поездки с группами дают возможность совершать такие огромные вояжи, которые сам бы я себе позволить не мог. Мои спутники дают мне возможность познавать мир.
— Вы не могли бы еще рассказать, как вы работаете? Вот есть произведение искусства или какой-то сюжет. Что вы делаете? Вы садитесь и смотрите, как это прекрасно?
— Искусствоведам важно не то, что красиво, а что некрасиво. Они занимаются тем же, чем историки. Просто у нас разный материал, но сходные методы исследования. Для историка документом является текст, событие, а наш материал со стороны может восприниматься как нечто эфемерное. Для нас источник – это изображение, предмет искусства. Но у него тоже есть свои конкретные формализуемые вещи. Например, когда вы смотрите старые фотографии, вы отличаете 70-е годы от 30-х годов не по подписи к фотографии или вывескам на ней, а по крою костюма, выражению лиц, постановке людей, типу освещения. Есть масса деталей, которые мы не считываем, но по которым мы с вами эту разницу эпох чувствуем. Вот эти формальные элементы, которые профессионал умеет заметить и различить, скрывают неформальные, содержательные элементы этого же времени, характеристику эпохи.
Конечно, к этому нужна определенная склонность, которая ведет к профессионализму. Склонность уметь видеть форму, уметь чувствовать качество и так далее. Это как в музыке: не только музыканту, но и музыковеду нужно иметь слух.
—А если все-таки вернуться к вопросу: как именно вы подходите к своим сюжетам? Что вы делаете, если у вас появляется новая задача?
— Я набросаю некую общую линию… Мне достаточно уже опыта, чтобы понять, приведет ли этот вопрос к чему-то большему. Поэтому я обычно набрасываю общий текст. В нем я стараюсь обойти острые моменты, то, что мне непонятно. Нужно создать изначально свою конструкцию, собрать всё, что я о нем знаю на данный момент, связать круг проблем, который, может быть, с ним связан в моей голове и который я могу вынуть из себя. А потом я начинаю то, что написал, разрушать. Начинаю работать с первоисточниками. Я буду смотреть материал и вытаскивать смысловые нити, выстраивать линии, потом подтверждать эти линии или опротестовывать, потому что многие линии могут оказаться слепыми. Такое бывает часто: увлекаешься и где-то начинаешь надумывать сюжет. Здесь нужна, конечно, строгость к себе и внимательная работа с первоисточниками — с образами, их группами, с текстами.
— И напоследок — что, как вам кажется, христианство дает для понимания искусства?
Погружение в христианское искусство позволяет понять, что то, что происходит в мире формы в конечном счете имеет содержание. Что это не бессмысленный и случайный процесс, который регулируется только легкими вкусами, модами или здоровьем художника. Что за всем этим стоит некий смысл. В данном случае я говорю о духовном значении.
Понимаете, это же удивительно: весь мир можно истолковать. Мир не бессмыслен! Мир — это не исключительно физика и химия, всё происходит не превращением молекул или еще каким-то непонятным нам движением. У всего в мире есть определенный замысел.
Помимо этого общего подхода мне это важно в моей профессиональной узкой сфере: я занимаюсь позднеантичным и раннехристианским миром. Я на пороге между двумя мирами: античность не резко сменяется, а переплавляется в новый, христианский мир. Но как смотреть на этот Древний мир? Христианство появилось две тысячи лет назад, но мир существовал и до этого. Человек разумный, творческий жил до этого веками, и через его историю, как писали отцы Церкви, тоже исполнялся замысел Бога об этом мире. То есть вся история до Христа — это история приуготовления. Это возвращает нас к моим эллинским мудрецам, кстати. И до Христа были люди чистые и нравственно готовые к христианству, были мудрые, знающие, приближенные к познанию тайн и смыслов мира, и они позже оказались как бы приняты христианами Средних веков в свой мир. Всё, что было до Христа, не то чтобы не менее ценно, оно имеет у себя прошлое, но имеет и будущее. Видя греческий идеал V века до н. э., я понимаю, что он предвещает и предсказывает другой идеал. И это меня примиряет, помимо моей личной любви, со всем остальным миром, потому что он весь участник истории, разворачивающейся как замысел Творца.
Беседовал диакон Николай Антонов
Получить консультацию
по поступлению Абитуриент ПСТГУ Абитуриент ПСТГУ Абитуриентам магистратуры
