В преддверии 85-летия протоиерея Александра Салтыкова, декана факультета церковных художеств ПСТГУ, публикуем фрагмент беседы, записанной в 2021 году. Интервью посвящено семье отца Александра, которая во многом определила его дальнейший жизненный путь.
«Это была просто культура»– Годы гонений на Церковь неизбежно связаны с проблемой сохранения православной культуры, в том числе в жизни отдельных верующих семей. Можно ли сказать, что ваша семья стала одним из немногих уголков, где хранилась эта культура?
– Я о сохранении православной культуры не думал. Моя семья просто жила, как полагалось. Нам объясняли с детства, когда мы появились на свет, что можно, а что нельзя – вот вам и вся православная культура. Наша с отцом Владимиром 1 бабушка Софья Сергеевна была строгая, любила чистоту. И чистота у нас была абсолютная, но это была просто культура. От нас требовали, чтобы мы правильно говорили по-русски, следили, чтобы у нас была правильная, культурная, чистая речь. С детства не люблю лишних иностранных слов. Просто среда, в которой мы жили, была такая.
– Это была среда, ограниченная одной семьей?
– Ну что вы, нет. Вот моя среда – отец Александр Щелкачев 2 , отец Владимир, вокруг нас были и другие семьи – тоже люди определенного уровня, с интеллигентными корнями.
– Есть ли какие-то особенно запомнившиеся из детства или юности моменты?
– Я запомнил на всю жизнь, как мы сидим, разговариваем с моим папой Александром Борисовичем о Священном Писании: говорили про царя Давида, про Иону, в итоге получалась какая-то общая картина священной истории. Даже помню, что это было по вторникам, запомнилось почему-то. При этом будущий отец Владимир папе буквально в рот смотрел. Я-то просто сидел и слушал (он же мой папа, я к нему более непосредственно относился), а отец Владимир был крестником Александра Борисовича.
– Александр Борисович много времени с Вами проводил?
– Не скажу, что много. Когда я был совсем маленький, помню, что просто мы его не видели: он с утра рано уходил на работу, вечером приходил. Работал он в Историческом музее, потом в Академии художеств, в институте 3 какое-то время лекции читал.
– А арестован он был еще до войны? В какие годы?
– Да, первый раз его арестовали, по-моему, в 1928 году, судили в 1930-м 4 . Когда он рассказывал об этом, то говорил, что всех вокруг сажали, а его не сажали и это «было даже как-то неудобно»: всех арестовывают, а он ходит на свободе.
Глядя на этих людей – папу, Владимира Николаевича Щелкачева, понимаешь, что их нельзя было сломать. Бог выбирал таких, которых ничто не может своротить. Папа был всегда бодр, оптимистичен, находчив.
В один прекрасный вечер, когда мы сидели всей семьей за столом, папа сказал мне и сестре: «Хочу с вами поговорить». С папой нашим всегда было разговаривать очень интересно. Он начал параллельно с церковной историей рассказывать историю своей «посадки» – очень открыто, очень подробно. Я был в переходном возрасте, и папа, как человек проницательный, понял из наших разговоров и вопросов, что настал момент, когда нужно было рассказать всю правду. Потом иногда в разговорах мы к этому возвращались, потому что сразу всё не расскажешь.
Естественно, отец мой очень не любил советскую власть. Это отражалось и на нашем воспитании. Мне очень запомнился эпизод, когда меня папа отводил в школу (я из-за болезни в первом классе учился только десять дней, во втором два месяца и так далее). И вот среди года меня отводят в школу № 637, она была у нас во дворе. Мы немножко опаздываем, подходим к лестнице, а около нее вертятся два мальчика. Я тороплюсь на урок, бегу вперед, и отец вдруг меня останавливает, чтобы что-то сказать: «Александр! Александр!» Эти мальчики, услышав, как меня зовут полным именем, начинают смеяться, хихикать, показывать на меня пальцем, в общем, со смеху умирают.
Это, конечно, маленький штрих, но папа дома меня называл взрослым именем, не всегда, правда, но обычно именно так. Того, что называется амикошонством, у нас никогда не было: к таким обращениям, как «Ванька, Танька, Манька», относились весьма критически. Та встреча в школе с детским коллективом из внешнего мира была для меня первой, и я запомнил это на всю жизнь. Мы общались в узком кругу – Щелкачевы, Воробьёвы, Апушкины, Коншины, Мотовиловы, Некрасовы, еще несколько семей, родственники наши и наших друзей.
– А как Вы выбирали, куда поступать, чем хотели заниматься в жизни?
– В какой-то мере это определилось само собой, потому что в нашем доме предпочтение отдавалось истории и искусству. Мой отец окончил истфак МГУ в 1922 году. Мы как раз на днях вспоминали с отцом Владимиром, что его отец и мой отец учились на одном курсе, на одном факультете, но в разных группах, так что друг друга знали, но не близко. Николай Владимирович учился на философском отделении, а мой отец – на историческом. Это был курс, на котором преподавали Ильин, Франк и другие известные ученые.
У меня был большой интерес к истории и, кроме того, мне было интересно заниматься искусством, я художественную школу окончил. Потом, после смерти отца (отец мой умер в 1959 году, когда мне было 17 лет), у меня появились в области искусства очень хорошие друзья старшего поколения, которым я очень благодарен и признателен. Я даже решил, что буду поступать в Строгановское училище, но не получилось, я буквально на экзамене заболел, и очень сильно. В итоге в Строгановское не попал, а потом так сложилось, что я пошел на истфак МГУ, на историю культуры и искусства.
Я нигде не мог себя найти, чем бы ни пытался заниматься – история искусств, искусство, что-то еще… У меня даже было такое выражение – «не то»: что бы я ни начинал – «не то». Я нашел покой, можно сказать, когда стал диаконом – тут почувствовал, что я на своем месте.
Я всегда хотел стать священником, по крайней мере, как стал себя понимать, с подросткового возраста. Это самый главный вопрос моей жизни – священство. А всё остальное – не то.
– Мысль о священстве появилась под чьим-то влиянием? Кто-то из священников произвел на вас такое сильное впечатление?
– Знакомых священников у нас было мало, потому что моя семья, в отличие от Щелкачевых и Воробьёвых, крайне редко ходила в храмы. Мой отец был глубоко религиозен, в его жизни было многое – тюрьма, испытания, борьба за веру, но в храмы мы ходили редко.
Когда мог, мой отец занимался с нами – с Володей Воробьёвым, мной и моей сестрой – Законом Божиим. По вечерам в нашей семье шли разговоры на религиозные темы: говорили о жизни Церкви, о святых, о конце мира. Мой отец себя осознавал как историк Древней Руси. Он не смог защитить диссертацию по теме «Русско-татарские отношения XIII века», потому что его арестовали. Его очень интересовала и волновала Древняя Русь, история Церкви и особенно тема Апокалипсиса. Он много знал, человек был очень рассудительный, с живой, острой мыслью. Бывало, на оберточной бумаге, буквально на бегу записывал свои мысли. Естественно, всё это проговаривалось в наших вечерних разговорах, за вечерним столом. На этой почве у меня были постоянные размышления об истории Церкви, о жизни Церкви, о святых и их подвигах, что это такое. Такая была дома атмосфера.
В церковь мы ходили редко, но каждую субботу к нам приходили несколько друзей и мы прочитывали всенощную мирским чином. Мы жили в квартире с бабушкой. Квартира была разделена на две части: наши две комнаты и комнаты, где жила бабушка и моя крестная Елена Васильевна Процветалова. Бабушка Софья Сергеевна (мама наших с отцом Владимиром матерей Татьяны Павловны и Евгении Павловны) была очень интересным человеком: в высшей степени благовоспитанная дама, всюду училась только на отлично, получила шифр 5 . Она могла остаться при дворе, стать фрейлиной, выйти замуж за человека графского достоинства. Она некоторое время жила в Париже, училась в Сорбонне. И после всего этого уехала в Самарканд учить русских детей. Такая вот личность. Самарканд был Софье Сергеевне не совсем чужим городом: ее родственники, наши предки, присоединяли Среднюю Азию. В детстве и юности она училась в институте благородных девиц в Оренбурге и после этого она перестала ходить в церковь. Бабушка была, конечно, верующим человеком, но в церковь не ходила.
Моя крестная Елена Васильевна Процветалова была подругой моей бабушки Софьи Сергеевны. У Елены Васильевны была очень верующая мать, Мавра Георгиевна, она жила отдельно. И вот идут как-то по улице Софья Сергеевна с Еленой Васильевной, а навстречу Мавра Георгиевна.
– Здравствуйте!
– Здравствуйте!
– Вы куда, Мавра Георгиевна?
– В церковь.
– Помолитесь о нас. До свидания!
Бедная Мавра Георгиевна всегда сокрушалась, что «молодое» поколение не очень религиозно.
Мы молились дома при свечах в уголке в нашей комнате. После службы выходим, напротив – открытая дверь в бабушкину комнату. Бабушка сидит за большим столом, где она обычно принимала студентов (для своих аспирантов она проводила занятия по немецкому и французскому языкам дома; среди аспирантов были будущие знаменитые академики – Келдыш, Христианович и другие), сидит, пьет кофе, улыбается – хорошая улыбка доброй бабушки, без пяти минут фрейлины. Смотрит на меня и говорит с непередаваемой интонацией: «Вы рождены для вдохновенья, для звуков сладких (выдерживает паузу) и молитв». Думаю: «Дорогая бабушка, ты даже не знала, насколько ты оказалась права! Для звуков сладких и молитв…»
При этом бабушка была вполне благочестива. Она была православной христианкой, веровала во Иисуса Христа, но в церковь не ходила. Она не допускала грубых слов, выпадов, какого-то высокомерного принижения – этого у нас в доме никогда не было, ни у бабушки, ни у моих родителей. Просто что-то не принималось, но всё очень прилично, вежливо, с сожалением.
Сотрудники музея Андрея Рублева. Слева направо: И. В. Ватагина, К. Г. Тихомирова, В. В. Кириченко, А. А. Салтыков, М. А. Спендиарова, В. Н. Сергеев Сотрудники музея Андрея Рублева. Слева направо: И. В. Ватагина, К. Г. Тихомирова, В. В. Кириченко, А. А. Салтыков, М. А. Спендиарова, В. Н. Сергеев о. Владимир и А. А. Салтыков, 1979 г. о. Владимир и А. А. Салтыков, 1979 г. Венчание 1983 г. на Преображенке Венчание 1983 г. на Преображенке С прот. Всеволодом Шпиллером, А.А.Салтыков сзади, приб.1982-1983 год С прот. Всеволодом Шпиллером, А.А.Салтыков сзади, приб.1982-1983 год Диаконская хиротония на Покров 1983, рукополагал митрополит Алексий Ридигер Диаконская хиротония на Покров 1983, рукополагал митрополит Алексий Ридигер В день священнической хиротонии В день священнической хиротонии В день хиротонии о. Александра 12.09.1984 в Троице-Сергиевой Лавре на фоне Духовной академии, слева о. Сергий Романов, рукополагал еп. Александр Тимофеев В день хиротонии о. Александра 12.09.1984 в Троице-Сергиевой Лавре на фоне Духовной академии, слева о. Сергий Романов, рукополагал еп. Александр Тимофеев Загорск, 12.09.1984 г, в день священнической хиротонии Загорск, 12.09.1984 г, в день священнической хиротонии ПСТБИ, Ученый Совет ПСТБИ, Ученый Совет Ученый совет Богословских курсов Ученый совет Богословских курсов у о.Павла Груздева у о.Павла Груздева 1 /
Искусство христианского мира– Когда возникла идея нашего университета (в начале 1990-х института), люди, которые стояли у его истоков – круг давних единомышленников и друзей – собрались и стали обсуждать, опираясь на свой кругозор, опыт обучения и преподавания, как это можно сделать. Это был совершенно новый проект, ведь институт нельзя было создать как кальку с духовной семинарии. Отец Александр, каким вам запомнилось рождение вашего факультета – церковных художеств?
– Факультет церковных художеств был создан в 1993 году 6 . Это были такие волнующие годы, такой глобальный переворот шел! Искания, которые накопились за время советской власти, все выплеснулись – это было необыкновенно значительно. Собрался круг профессионалов, среди них были очень известные имена. Например, мне тогда помогала покойная Ольга Сигизмундовна Попова 7 . Все специалисты понимали, что для возрождения Церкви нужно церковное искусство. Видимо, я был предназначен для занятий церковными художествами – родился в день Нерукотворного Спаса и работал на территории Андроникова монастыря, где находится храм Нерукотворного Спаса.
Искусство в советские времена всё же держалось на каком-то уровне. До конца его, по милости Божией, не смогли уничтожить: Церковь жила и церковное искусство как-то жило. Оно пережило эпоху гонений в основном благодаря реставрации. Реставраторы – это люди, понимающие, каким должно быть церковное искусство. Они все потихонечку писали иконы. Когда храмы стали открывать, иконы были очень нужны. К перестройке в СССР осталось примерно 6 000 храмов, из них 46 храмов было в Москве.
– А Ирина Васильевна Ватагина и Галина Сергеевна Клокова тоже были на факультете с момента основания или они пришли позже?
– Ирина Васильевна пришла к нам одной из первых. Она вначале была духовной дочерью отца Всеволода Шпиллера в Николо-Кузнецком храме, а после его кончины – отца Александра Куликова. Мы с ней работали вместе в музее Андрея Рублева.
Галина Сергеевна Клокова, недавно умершая, с самого начала трудилась у нас на кафедре реставрации. Она в хорошем смысле фанатично этим занималась. Галина Сергеевна вначале была невоцерковленным человеком, но постепенно приблизилась к Церкви: последние годы у нее был духовник.
– А вы продолжаете работать в музее Андрея Рублева?
– Да, работаю. Но до пандемии было неловкое ощущение, что скорее числюсь: как-то неудобно не ходить на работу. А когда разразилась пандемия, всё стало удобно. Последние годы я в музее читаю публичные лекции и издаю сборники – это большая работа.
– А какие сборники вы издаете?
– Четыре периодических сборника: три научных и один популярный – альманах «Мир Божий». Один из сборников посвящен памяти Давида Ильича Арсенишвили, был такой замечательный деятель, основатель музея Андрея Рублева, великий человек. Другой сборник – «Искусство христианского мира», его мы издаем на факультете церковных художеств; сборник имеет большой авторитет, там печатаются многие крупные ученые. Также я издаю сборник по ненаучной тематике – «Кадашевские чтения». Он имеет скорее лирический характер. Работы много, она требует значительного времени.
– А в каком качестве вы начинали свой путь в музее Андрея Рублева?
– Младшим научным сотрудником. После университета я совершенно не знал, что мне делать. Уже говорил, что у меня была поговорка – «не то», никак не мог себя найти. Мне предлагали работать в музеях Московского Кремля, но я сразу понял, что это «не то», и не пошел туда. У меня была одна знакомая, которая работала в музее Андрея Рублева, – реставратор Кира Тихомирова, она уже давно скончалась. Мы с ней как-то разговаривали, и она сказала: «Приходи к нам в музей». Это был 1966 год.
В советское время этот музей был особым местом: туда приходили многие иностранные делегации – гости Московской Патриархии. Это был чисто церковный музей, которым он, слава Богу, и остается. Интересно, что там никогда не было партийной организации. Партийные организации не могут иметь меньше трех человек, но в нашем музее набрать и их было невозможно.
Если хотите, могу рассказать маленький эпизод. Это рассказ в высшей степени живописный. Однажды, когда я уже работал в музее, отец Владимир меня спрашивает:
– Хочешь работать в Духовной академии?
Он сам в то время там учился. Отвечаю:
– Хочу.
– Придется больше работать.
– Буду.
– Ну, в общем, приезжай.
Он до этого разговаривал с архимандритом Александром 8 , тогда старшим инспектором академии, о том, что нужно привлекать преподавателей из университета, образованных людей. Я в мае приехал в Духовную академию, поговорил с отцом Александром (он вскоре стал ректором, а потом епископом) и получил работу. Когда начался учебный год, я вел в Духовной академии два замечательных предмета – «Историю СССР» и «Конституцию». Потом уже преподавал «Историю Русской Православной Церкви».
Я понимал, что, придя на работу в Духовную академию, я автоматически должен уйти из музея. Но для меня это был тяжелый момент, потому что мне совершенно не хотелось уходить из музея Андрея Рублева. В музее я был ученым секретарем уже много лет.
Так вот, в мае я договорился о работе в академии, впереди лето, а я ничего не говорю в музее, скрываю до последнего. В середине лета вызывает меня директор. Я могу это только в лицах передать:
– Александр Александрович, сядьте, пожалуйста. Александр Александрович, я Вами очень довольна.
– Да? Приятно слышать.
– Александр Александрович, я Вам решила дать рекомендацию в партию.
Мне было смешно, но я подавил смех и говорю смиренно:
– Галина Анатольевна, не знаю даже, что Вам ответить. Я несколько растерян, это для меня так неожиданно... Благодарю Вас, очень ценю, но, боюсь, не смогу принять это почетное для меня предложение.
– А почему же? В чем дело?
– Я просто не считаю себя достойным.
– Очень жаль, Александр Александрович, очень жаль. До свидания.
Проходит еще полтора месяца, надо ехать в Духовную академию. Там на конец лета был назначен ученый совет, меня уже туда включили. Я приехал в Сергиев Посад и был в таком приподнятом состоянии, что для сокращения пути прыгнул с платформы, не глядя, прямо в объятия к милиционеру. Получилось как-то нехорошо: направляюсь в Духовную академию и в первый же раз попадаю в объятия к милиционеру. Он спрашивает:
– Вы куда?
– В Духовную академию.
– Ну, идите.
Так я начал ездить в Духовную академию, чувствуя, что из музея придется уходить. Но как я скажу об этом моей бедной директорше? Она же останется одна в своей дирекции. Кто ее будет поддерживать и защищать от недружественно настроенных сотрудников? Но другого выхода не было. А у директора был заместитель по административно-хозяйственной части Александр Михайлович (фамилию забыл), очень интересный человек, своеобразный. До работы в музее он был прокурором Магаданской области. Такая вот интересная жизнь была: вчера ты прокурор Магаданской области, а сегодня работаешь в музее имени Андрея Рублева – куда партия направит. И вот директор говорит: «Я два года не была в отпуске, поэтому ухожу в отпуск на два месяца». Я думаю: «Это хорошо, что на два месяца, тогда вместо директора будет заместитель Александр Михайлович, я как раз незаметненько уйду». Проходит несколько дней, я захожу к Александру Михайловичу:
– Александр Михайлович, знаете, вот Вам заявление о моем уходе.
– Уходишь? А куда?
– На преподавательскую работу.
– А, ну понятно. А как платят?
– Платят? Да лучше платят, вообще-то.
– Ну, понятно. Главное, чтобы платили лучше.
Вообще говоря, платили ненамного больше, копейки. Вот так я ушел. Но через несколько дней мне звонит директор Галина Анатольевна. А она немножко заикалась, когда начинала волноваться:
– Александр Александрович, я слышала о Вас странную вещь.
– И какую же?
– Меня вызвали в райком и сказали очень странную вещь, что Вы уходите из музея, поступаете в Духовную академию и постригаетесь в монахи.
– Одно правильно, другое неправильно: в монахи я не собираюсь.
Дальше была сцена, достойная Шекспира, потому что в телефонной трубке начались гром и молнии, вплоть до «Подумайте о Вашей матери» (у меня в то время мама тяжело болела), «Вы предатель», «Я это так не оставлю!» и так далее. Говорю: «Галина Анатольевна, я Вас умоляю, не надо так волноваться».
У меня была замечательная знакомая, которой я крайне благодарен и которую нужно упомянуть в этой повести о жизни. Звали ее Мария Александровна Спендиарова, дочь известного композитора Спендиарова. Вечная ей память! Она была очень яркой личностью, самобытной, талантливой, крайне экспрессивного характера, и это ей приносило большой вред. Я к ней, кроме благодарности и низкого поклона, ничего не имею. Я познакомился с ней в 17 лет и очень многим ей обязан. Она была из таких энергичных женщин, вокруг которых всегда была молодежь, она всех водила в музеи, в том числе и меня.
В это время в музее Андрея Рублева была очень сложная ситуация, которая меня беспокоила. Наш директор Галина Анатольевна была исполнительная, романтическая женщина, которая всегда стремилась первой нести бревно на плече, как Ленин. Но в музее были люди, несогласные с ней по многим вопросам. Если бы музейная оппозиция одержала верх и ее выгнали, то неизвестно, кого прислали бы на ее место. Что будет с музеем Андрея Рублева, если пришлют какого-нибудь ярого атеиста? Поэтому я, ученый секретарь, естественно, поддерживал директора.
Помню, один раз я написал отцу Павлу 9 , что у нас две партии в музее, и спросил, что делать, потому что все очень ссорятся. Отец Павел мне написал: «Если бы вы видели, как радуется дьявол, вы бы так себя не держали». Я, конечно, считал, что я в этом не виноват, но отец Павел не разделял «их» и «нас».
Когда я подал заявление об уходе из музея Андрея Рублева, я перестал туда ходить, считая, что я там уже не числюсь. Ездил только в Духовную академию. Занятия у меня там бывали редко, потому что, как помните, я вел там всего две дисциплины – «Историю СССР» и «Конституцию». Вернее, должен сказать, «Конституцию» я не сразу начал вести, мне не сразу доверили такой важный идеологический предмет.
Когда по телефону Галина Анатольевна разыграла скандал, она сказала:
– Я этого так не оставлю.
Я ей говорю:
– Нет, Галина Анатольевна, пожалуйста, оставьте, я Вас очень прошу – так будет лучше.
Она бросила трубку. Ну, бросила и бросила. Вдруг через несколько дней звонит мне опять мой замечательный директор и совершенно спокойным голосом, без всякого заикания и крика говорит:
– Александр Александрович, здравствуйте! Скажите, пожалуйста, а что Вы там преподаете в Духовной академии?
Вопрос, надо сказать, самый подходящий. Говорю:
– Историю СССР.
– Так в чем же дело? И продолжайте преподавать. Зачем же из музея уходить?
Тут я уже удивился. Я вспомнил, что она была свояченицей Молотова. Таким образом я остался работать в музее Андрея Рублева. Все, конечно, были уверены, что я стал агентом КГБ.
– Это логично...
– Совершенно логично. Мне это всё было тревожно. Так прошло много лет, до конца 1980-х годов. Я написал отцу Павлу, естественно, об этом и в одном из писем получил замечательный ответ: «Служи, пока не выгонят» (имеется в виду из музея). Потом, когда я стал священнослужителем, то продолжал быть сотрудником музея имени Андрея Рублева и преподавал в Духовной академии – это был единственный случай в Советском Союзе и один из первых признаков того, что что-то меняется.
Но меня всё это очень беспокоило, и я поехал к отцу Серафиму (Тяпочкину) в Ракитное и всё ему однажды рассказал. Отец Серафим меня выслушал и говорит: «Отношение к Вам – это отношение к Православной Церкви» 10 . Вот так мудрые люди находят слова. Но я был озадачен таким ответом. Потом пошел к отцу Всеволоду и говорю:
– Отец Всеволод, что Вы мне посоветуете?
– А что случилось?
– На меня клевещут.
– Ну и что?
– Как что? Это же может остаться на всю жизнь.
– Ну и что?
Я говорю: «Простите, благословите», – и пошел, всё понял. Удивительные это были люди – отец Серафим, отец Всеволод. В двух словах дан абсолютный ответ: клевещут – ну и что, на всю жизнь – ну и что.
«Я» и научный атеизм– Хотелось бы спросить, какими Вы запомнили свои студенческие годы.
– Не столько яркими были мои студенческие годы, сколько школьные. Мы с отцом Владимиром учились в нескольких школах. Я позже начал и раньше окончил школьное обучение, но мы учились с третьего по шестой класс в 59-й мужской школе втроем – с отцом Владимиром и отцом Александром Щелкачевым в одном классе. Потом соединили мужские и женские школы, и в седьмом и восьмом классах мы с отцом Владимиром учились в городе Раменском, а жили на 42-м километре. Из раменской школы № 5 мы с ним обычно пешком шли на улицу Парашютную и по дороге разговаривали о Церкви: что такое Церковь, где Церковь, что в Церкви происходит? Это было совершенно естественно: когда всё вокруг было направлено против религии и против Церкви, перед нами неизбежно вставали апологетические вопросы.
Однажды, когда мы шли на станцию и разговаривали, к нам подошел мальчик нашего возраста, но маленького роста и стал тыкать нас кулаком, говоря: «Я – рабочий кулачок!» После этого подошли к нам два взрослых верзилы и ударами кулаков сшибли нас с ног. Били нас там часто с криками: «Бей жидов, спасай Россию!» Мы свою религиозность нигде не открывали, но нас травили как евреев, потому что в представлении фабричных мальчишек только евреи могут быть интеллигентными москвичами. Так что в школьном возрасте мы успели немного пострадать за еврейский народ.
А в студенческие годы ничего яркого не было. Конечно, у всех были интересные преподаватели, и с ними вспоминаются какие-то отдельные, иногда забавные, моменты. Запомнилась мне первая лекция академика Рыбакова, потому что было смешно. Он прекрасно что-то рассказывает, а мы, студенты, сидим, слушаем. И вдруг он говорит: «Вы, наверное, думаете, когда записывать? А записывать пора давно».
– Скажите, в университете сталкивались ли Вы с чем-либо таким, что воспринималось как испытание веры? Встречались ли какие-то препоны?
– На историческом факультете какие могли быть препоны? История и есть история. Надо сказать, что университет – это все-таки приличное общество. Я еще застал там людей старого закала. Были среди них люди, которые пострадали от преследований. Никакой агрессии против веры среди молодежи, которая меня окружала на нашем курсе, в нашей группе, я не видел. Кроме того, много было студентов, которых интересовало средневековое искусство, а соответственно, духовный момент в искусстве. Я был на кафедре истории искусств, а искусство с религией всегда связано в любой стране и во все времена. У нас были ищущие студенты и было с кем поговорить.
Конечно, у нас был в программе предмет «Научный атеизм», его надо было как-то сдавать. Все к этому предмету относились с презрением, потому что понимали, что атеистическая пропаганда – это бред и что цель здесь не наука, не подлинное знание, а попытка что-то опровергнуть. Люди, которые соприкасались с наукой, это понимали. У нас на курсе была одна верующая девушка, и было известно, что она верующая. Вот ей досталось на экзамене, бедной, сильно к ней приставали. А в основном всё было спокойно.
– По какой теме Вы специализировались, когда писали диплом?
– Когда нужно было писать диплом, я не знал, какую найти тему. Еще будучи студентом четвертого курса, я написал статью о Василии Чекрыгине – забытом художнике. Это был замечательный художник, умерший в возрасте 25 лет. Василий Чекрыгин – один из участников журнала «Маковец». Мои друзья старшего поколения, которых я уже упоминал (в первую очередь, Мария Александровна Спендиарова), когда-то были членами общества, издававшего «Маковец». Еще было живо то поколение. У них вышло два или три номера журнала 11 , потом всё закончилось.
Так вот, Чекрыгин всё время рисовал, у него огромное количество эскизов на тему воскрешения мертвых – больше он просто ничего не сделал. Он начинал с того, что был послушником митрополита Флавиана в Киево-Печерском монастыре, потом ушел в Москву. И интересно, что при такой, казалось бы, церковной юности, церковным человеком он не был. Он поступил учиться в известное училище живописи и ваяния 12 , где учился и Владимир Маяковский, и они подружились. Никакой иконографии Чекрыгин не знал, но был очень талантлив и одарен. Писать о нем было запрещено, и я был первым послевоенным автором (да и остаюсь таковым до сих пор), который написал о нем какую-то нормальную статью. Но назвать ее пришлось так – «Первый иллюстратор Маяковского». Маяковский издал стихотворную брошюрку, которая называлась «Я». И его друг Василий Чекрыгин (а оба они были веселые молодые люди) ее иллюстрировал, сделав такое большое «Я» на обложке 13 . Это издание стало поводом, чтобы написать о нем что-то биографическое.
Кстати говоря, моя первая публикация была сделана на втором курсе. Она была с очень смешным названием, я даже стесняюсь это название произносить. Я тогда много занимался народным искусством, потому что мой отец им всегда занимался и мне это было знакомо и близко. И вот я увлекся игрушками, которые продавали на базарах. На втором курсе (простите, перешел на хвастовство – «вот какой я был»; это называется «Я») я поехал в село Полховский Майдан в Горьковскую область (это крупнейший центр, где делали эти точеные игрушки) и взял там несколько интервью. Дело в том, что, так как отец мой был известным искусствоведом, у меня в этой среде, в разных журналах – по декоративному искусству и другим – было много знакомых. На материалах своей поездки я написал серьезную статью по искусству и опубликовал ее со смешным названием «Майданские тарарушки» (это народное название).
После статьи на четвертом курсе, посвященной Чекрыгину, я, окрыленный успехом, решил, что буду писать по нему диплом. Брешь уже сделана, есть публикация, но не тут-то было – не разрешили, как раз началось время хрущевских гонений. Поэтому я писал диплом о том, что мне было проще – по народному искусству. Такой вот «Я».
А потом, повторяю, всё было «не то» и, куда деваться, я совершенно не знал. Музей Рублева стал отдушиной. Там часто бывали представители духовенства. Приходили, конечно, и политические деятели. Мне один раз пришлось беседовать с госпожой Жискар-д’Эстен, когда она изволила посетить наш музей, – вот таких достиг дипломатических высот.
– Отец Александр, довольно сложно представить Вас преподающим «Историю СССР». Как вы, человек совершенно несоветский, это делали?
– Я преподавал «Историю СССР» и «Конституцию». Кстати, когда мне доверили вести «Конституцию», я сразу купил университетский учебник в красной обложке. С историей СССР я понял, что разберусь, а по «Конституции» купил толстый учебник.
Уверяю вас, «Конституция» – это был лучший предмет в семинарии. Я прославился как преподаватель «Истории СССР» и «Конституции». Я читал студентам вслух Конституцию, даже некоторые статьи запомнил. Сидят передо мной тридцать семинаристов. Они не сразу поняли, что будет весело, но я рассказывал всё это с серьезным видом. Помнится, предлагаю им: «Давайте поговорим о свободе». Они настораживаются: какая может быть свобода, когда все сидят «под колпаком»? И я им рассказываю, какая у нас замечательная Конституция. К примеру, есть свобода шествий и демонстраций, статья такая-то. Спрашиваю:
– Как вы думаете, с какого возраста советский трудящийся имеет право участвовать в шествиях и демонстрациях?
Все молчат, никто не знает.
– Эх, вы! С трехлетнего возраста! – так написано в законе.
Или берем для примера закон об охране переписки. Спрашиваю:
– На кого, как вы думаете, возложена охрана?
Некоторые догадались:
– На почту!
В общем, так мы с ними резвились. Говорили про шесть статей о положении религии в СССР, о Совете по делам религий. Как-то читал студентам отрывки из книги, посвященной работе по сохранению тела Ленина. В каком-то отчете было написано, что «в состоянии тела Ленина наступили дальнейшие улучшения». Как-то в академии ко мне подошли в перерыве студенты и говорят: «Александр Александрович, Вы так рассказываете, что, кому надо, всё понимают, а кому не надо, ничего не понимают!» Это была самая яркая страница моей работы в Духовной академии. Мне даже было жалко, что меня оттуда выгнали. Из музея не выгнали, а из Духовной академии выгнали.
В 1992 году из академии уволили довольно много преподавателей, в том числе отца Валентина Асмуса, отца Артемия Владимирова. Честно говоря, я уже забыл, какая там была мотивация.
– Тогда уволили москвичей, которые работали по совместительству.
– Да, наверное. Я приезжаю в один прекрасный день в Духовную академию, а все как-то возбужденно разговаривают. Там была доска объявлений, и все около этой доски стоят. Я вхожу в профессорскую, спрашиваю:
– Что такое?
Ко мне подходит кто-то из преподавателей:
– Вы не знаете? Вас выгнали.
Я ушел читать лекцию, возвращаюсь, а все по-прежнему толпятся у доски объявлений. Я спрашиваю:
– На самом деле выгнали?
– Пойдите, почитайте. Вон ваша фамилия.
Основания для увольнения никакого не было. Но в этом был провиденциальный смысл, потому что в то же время начал создаваться Богословский институт имени святителя Тихона, и мы, целая группа изгнанных из академии преподавателей, пошли туда работать.
«Время-то советское»– Когда слушаешь некоторые воспоминания, кажется, что в послевоенное время в жизни верующих людей всё было относительно тихо и спокойно. Как ощущалось в хрущевский период и ближайшее десятилетие, когда Вы только закончили обучение и пошли работать, что идут гонения на Церковь?
– Гонения были там, где разрушали храмы. А их разрушали, просто сносили. Бывает, храм стоит под замком тридцать лет. Церковь, бывает, даже не закрыта, там просто нет священника, а ключ где-то хранится. Были какие-то старушки, которые у себя хранили ключ от храма все эти годы. В некоторых случаях в таких закрытых храмах даже староста мог быть. Потом приходят хрущевские деятели и взрывают церковь. Хорошо, если удается спасти из этого храма хотя бы иконы. К слову, экспедиции за иконами – это была замечательная страница моей жизни.
– Отец Александр, а кто был инициатором этих поездок? Это какой-то официальный проект?
– Понимаете, музей имени Андрея Рублева был создан с нуля. У истоков стоял великий человек – Давид Ильич Арсенишвили, грузин. О нем надо говорить отдельно, это длинный рассказ. Давид Ильич просто святой человек, он не дал снести Спасо-Андроников монастырь, спас древнейший храм в Москве, а также древнейший храм в Тбилиси. Там есть такое место, Анчисхати – древнейший в Тбилиси грузинский храм VI века. Давид Ильич там просто заперся. Так же, как Барановский у нас заперся в храме Василия Блаженного и храм был спасен; Арсенишвили заперся в Анчисхати и спас храм от разрушения.
В 1960 году ЮНЕСКО отмечал юбилей – 600-летие условной даты рождения Андрея Рублева. Нужно было собирать иконы, но ни один музей ни одной иконы не дал, а тут как раз Арсенишвили выступил со своими проектами. Я в музей поступил, по-моему, в 1966 году 14 . К тому времени в музее уже кое-что собрали, но нужно было продолжать.
Мы ездили в экспедиции от министерства культуры, с бланками, совершенно официально. Веселой командой садились в грузовик, обычно вместе с сотрудниками Третьяковской галереи и отправлялись путешествовать. Посещали глухие села, где были заброшенные храмы, заходили в дома жителей, старались что-то обнаружить, найти что-то.
Моя первая поездка за иконами состоялась, когда я только стал работать в музее. Вдруг к нам поступает информация, что есть закрытый храм, его хотят разбирать, а там есть древние иконы. Поехали втроем, еще с двумя коллегами. Недалеко от Троице-Сергиевой Лавры есть село Семеновское, по дороге из Москвы. Когда царь шел пешком в Лавру, одной из остановок было это Семеновское. В селе школа и закрытый храм – его долгое время никто не трогал, но директор школы почему-то ненавидел этот храм и решил его уничтожить. Он подговорил старшеклассников, они ворвались в храм, сорвали двери и устроили там дикий погром. Когда мы приехали, видим: дверь оторвана, внутри разбито всё, что можно было разбить, иконы вырваны из иконостаса, всё разбросано, следы сапог на ликах, их топтали, видимо. Так они неистово, бесовски веселились, громя храм, и вдруг в этот самый момент сорвалась балка и убила насмерть одного из мальчиков – реальный факт. Всё веселье сразу закончилось, и началось уголовное дело. Я потом интересовался, дело ничем не кончилось, просто признали это несчастным случаем. А нам работы предстояло много, все эти иконы надо было привести в порядок. Храм не очень большой, но все иконы из иконостаса надо было собрать, завернуть, привести в порядок, забрать в музей. Иконы там были XVII века, некоторые очень интересные.
В доме по соседству с храмом жили старик со старухой, вдвоем, без детей. Зашли к ним поговорить, жена стала что-то там готовить, естественно. Стали разговаривать, и этот старец начал вспоминать Первую мировую войну, как он воевал на Кавказском фронте, в Персии. Нам было очень интересно, расспрашиваем. Старик говорит, что было всякое, и приводит такой эпизод. Они взяли в плен «языка» – какого-то турецкого курда. Наши требуют, чтобы он что-то им рассказал, а он молчит. И тогда старик наш говорит:
– Раз молчит, мы ему руки-ноги отрубили, бросили в яму и живого засыпали.
А старуха, жена его, этого никогда не знала. Она так повернулась, всплеснула руками:
– Ты что ж, старый, что такое говоришь? Как же так, зачем?!
А он так спокойно:
– А что, мать? Война!
Ну раз война, убили бы его, расстреляли, так ведь нет – руки-ноги отрубили и живым закопали. И это русские люди, до чего дошел наш замечательный народ-«богоносец»? А тут в наши дни – рядом стоит разбитый молодыми людьми храм. Нет ли тут связи поколений?
Такой вот была моя первая поездка за иконами.
Был один яркий случай, недалеко от Переславля-Залесского. Незабываемая история. Мы заехали в одно село, причем даже туда и не собирались, просто кто-то из группы решил попить молочка. Зашли в избу рядом с храмом, разговорились, зашли посмотреть старинный храм. Увидели, что он весь разорен, иконы народ разобрал. И вот в доме, где брали молоко, входим во двор и видим, что одна стенка в сарае, где содержалась буренка, выстроена из икон – ликами наружу. Свеженький такой сарайчик, новенький, из хорошего, выдержанного старого дерева, а с одной из его стен на нас смотрят святые. Хозяин недавно сарай построил, а иконы («доски») взял в храме. Я вхожу в хлев и с возмущением вижу, что буреночка кушает из поильника, а поильник сделан из икон XVII века. Она еще даже лики не слизала. Я вырвал у нее из-под морды это сделанное из икон корыто, а стенку мы разобрали. Хозяева испугались до смерти – мы же с бумагами из министерства.
Кроме храмов и домов мы всегда посещали музеи. У нас было право изымать из музеев то, что плохо хранилось. Интересный случай был в Вологодской области. Нашли какой-то музей, и местная недальновидная сотрудница предложила мне, грешному, пройти в фонд, в запасник. Вхожу в этот запасник, а там у нее всё аккуратненько – стеллаж к стеллажу, на стеллажах «иконочки» стоят. Но вот сами стеллажи тоже из «иконочек», причем того же XVII–XVIII века. И местные сотрудники не воспринимают это как что-то чрезвычайное, как будто это нормальный порядок вещей. Мы стали возмущаться, собрались обсудить, что будем делать. В итоге послали телеграмму министру культуры Фурцевой. После этого к нам из Вологды примчалась какая-то дама, у нас собрали такое совещание. Одна смешная вещь запомнилась. Эта громогласная дама на совещании говорит: «У нас КГБ работает хорошо!» С вологодским таким акцентом. Когда мы вечером гуляли (5–6 человек нас было), за нами всё время ходил некий человек, так что мы могли убедиться, что «КГБ работает хорошо».
У нас до сих пор в экспозиции висит замечательнейшая икона XV–XVI века – святитель Николай Чудотворец с житием в клеймах. Прибыла эта икона из города Дмитрова, из местного краеведческого музея. Этой иконой закрывали там угольную яму. По милости Божией, они закрывали яму не лицевой стороной иконы, а оборотной. Местами икона, конечно, полностью испорчена, так что остался один левкас. Когда я ее впервые увидел, вспомнил, что у нас на хранении есть из этой же мастерской икона XV века святого Георгия Победоносца, и видно, что обе иконы писал один и тот же мастер. Но икона святого Георгия той же руки как новая, а иконой святителя Николая угольную яму закрывали. И так всюду было, по всей Руси великой. Об этом теперь забывается, конечно.
«Великие христианские истины не могут принадлежать одной науке»– Отец Александр, Вы нередко выступаете по теме соотнесения Шестоднева и научных представлений. Как получилось, что искусствовед, историк искусства решил заниматься этой проблемой?
– Это произошло давно, лет шестьдесят назад, когда сидели мы у Щелкачевых и разговаривали на эти темы... К Шестодневу у меня простой апологетический интерес. Дело в том, что вопрос, как сходятся научные данные со Священным Писанием, интересует огромное количество простых людей и на него до сих пор нет полноценного ответа. Когда я этот вопрос изучал, то обнаружил, что из всех древних космологий есть только одна, которая близка к науке – библейско-христианская космология. Мы знаем, что древо жизни есть в очень многих сказках, но на самом деле все эти «яйца», «слоны», «три кита» – это даже неинтересно. Несмотря на разные научные достижения, в ряду всех космологий библейская космология – ближайшая к науке. Но об этом нужно поговорить отдельно.
У меня сразу была такая точка зрения, что великие христианские истины не могут принадлежать одной науке. Должна быть такая конструкция, которая доступна всем, а не только первому эшелону. Мы признаем авторитет физиков, снимаем перед ними шляпу, но должно быть знание, которое будет понятно каждому человеку на земном шаре, а не только ученым, говорящим на языке знаков и формул, непонятном для внешних.
1 Протоиерей Владимир Воробьёв, первый ректор ПСТГУ, двоюродный брат отца Александра Салтыкова.
2 Священник Александр Щелкачев, заведующий кафедрой общей и русской церковной истории и канонического права ПСТГУ – друг детства отца Александра Салтыкова и отца Владимира Воробьёва.
3 Высший государственный художественно-технический институт.
4 Салтыков Александр Борисович дважды подвергался аресту: первый раз в 1929 г., второй раз в 1930-м. После второго ареста провел год в Бутырской тюрьме и затем четыре года – в Мариинских лагерях на р. Яе.
5 Шифр – это высшая награда, которая давала возможность поступать на курсы пепиньерок; если на курсах пепиньерок дамы получали высшую награду, это давало право стать фрейлиной (комментарий прот. Александра Салтыкова).
6 В 1992 году был создан факультет церковных искусств, который затем распался на два факультета – церковного пения и церковных художеств.
7 Попова О. С. (1938–2020) – выдающийся российский византинист, доктор искусствоведения, профессор МГУ.
8 Архиепископ Александр (Тимофеев; 1941–2003) – ректор МДА с 1982 по 1992 г.
9 Иеромонах Павел (Троицкий)
10 Отец Серафим со всеми был на «Вы», как и отец Всеволод (примечание прот. А. Салтыкова).
11 Третий выпуск был подготовлен, но не вышел в печать.
12 Московское училище живописи, ваяния и зодчества.
13 Подробнее об иллюстрациях издания см. на сайте музея В. Маяковского .
14 Правительственное постановление об открытии музея вышло в 1947 году. Его первым директором в 1949 году был назначен Д. И. Арсенишвили. Первая выставка прошла в 1953 году.
